Інститут Україніки

Головне меню

Карта проїзду

 

Оптимальна скорость лінії Internet для просмотра відео: 1024 kb/sec Якщо параметри лінії нижче, то початок відтворення відеозапису станеться через декілька хвилин після запуску.

МАДОННЫ СИДУРА. Семен Заславский

В Днепропетровске, на родине одного из крупнейших скульпторов ХХ столетия, нет ни одной его работы.

Укаждого человека, считали древние, есть свой гений — хранитель его имени и судьбы. В кровавом эпосе человеческой истории с ее, по выражению Мандельштама, «гурьбой и гуртом» эта изначальная гениальность любого из людей чаще всего растворяется и гибнет. Однако мудрая природа, по счастью, рождает и особых людей — художников, чей гений как бы ответствует за всех немотных, напоминая о бесценной, хрупкой неповторимости каждого из живущих. Искусство таких творцов защищает родовую и личностную память человечества во все времена, особенно же в годы бедствий и катастроф.

Один из тех, кто отстоял человечность в бесчеловечном ХХ столетии, — Вадим Сидур. Выдающийся скульптор, он родился 80 лет назад в Днепропетровске. Здесь, во дворе Исторического музея, стоят, постепенно разрушаясь от ветра, дождя и снега, «каменные бабы», собранные в наших южных степях ученым и писателем Дмитрием Яворницким. По словам Сидура, эти «балбалы» были первым сильным художественным впечатлением его души.

В детстве и юности соседом Сидура по улице Комсомольской был Евгений Вучетич (язвительные москвичи в 70-х годах «вучетичами» называли снегоочистительные машины за их убойную производительность и загребущую силу). Сидур и Вучетич учились в одной школе, правда, в параллельных классах, были на фронте. После войны Вучетич, представитель большого советского стиля, одержимый припадками имперской гигантомании, по сути, стал воплощать нереализованный замысел фашистского скульптора Торока, устанавливая по всей стране мрачные железные чудовища — памятники Победе (самые символичные из них — в Волгограде и Киеве), а Сидур ушел вглубь своих физических и душевных страданий, настоянных на страшном фронтовом опыте. Изваянный им «Виктор-победитель» — обрубок без ног, рук, глаз и ушей. Но с неукротимо восстающим фаллосом…

Такой образ был выстрадан собственной судьбой. О героизме и жертвенности Сидур знал не понаслышке.

Я — цветок юный, советский
Убит был пулей немецкой.
«Вот и конец», — успел подумать.
Не вспомнил ни маму,
Ни папу.
Просто сполз
В жидкую грязь
На дно окопа.
И тихо умер.

Физически он все же выжил. И остался жить, «опыленный смертью», засвидетельствовать, запечатлеть в камне и металле уродство, гримасы, боль и прозрения злосчастного ХХ века. Свой стиль он назвал «гроб-арт».

А выстоять, не оледенеть, не отчаяться помогли скульптору и поэту Вадиму Сидуру три Мадонны.

Та, кто родила его в муках, кто обмирала от страха за него в юности, когда он находился на полях сражений и «воевал с температурой 40», для кого он и взрослый, искалеченный, поседевший остался ее кровинушкой, сыночком, нуждающимся в покровительстве и защите.

Та, кто стала его женой и музой, в 16 лет выйдя замуж за инвалида войны, та, чье «тепло женского начала сквозь холод пустого Космоса» пробудило к жизни его бессмертное графическое искусство. Любимая Юля закрыла ему и глаза после смерти.

И была еще та, кто подарила ему второе рождение, затащила, истекающего кровью, в свою хату, кормила из резиновой трубочки с грелкой и вернула к жизни...

…Осенью 1944 года в селе Латовка под Кривым Рогом горели хаты, и ласточки с ослепшими глазами метались под черными соломенными стрехами, где в их развороченных гнездах свистели и улюлюкали пули.

Стальной вал Криворожья представлял тогда огромную материальную и стратегическую ценность для гитлеровских войск, и село Латовка в долине реки Ингулец на какое-то время оказалось в эпицентре самых ожесточенных контрударов Советской Армии.

Людей не щадили. Бросали их под танки и бомбы без счета и жалости, потому что во что бы то ни стало нужно было вернуть так бездарно брошенные в панике сорок первого Кривой Рог и Днепропетровск.

И как всегда, заложниками и жертвами военной кампании становились мирные жители-хлеборобы, которые не захотели оставить свои дома и смешаться с толпами беженцев. Сплошные, как теперь говорят, ковровые бомбежки заставляли людей прятаться в подвалы и погреба, по-животному вжиматься в землю. И понятно, что совсем немногие в том пылающем аду пытались оказать помощь раненым красноармейцам.

Велик и расчетлив страх за свою шкуру, в одну минуту он может лишить человека мужества, превратить его в тварь дрожащую посреди всеобщей грызни всех против всех.

Вадим Сидур через много лет замкнет это ощущение вселенского хаоса в пределы строфы, скульптуры, научной теории…

Я — цветок осенний.
Расцветаю в равновесии страха,
Стеблем лежа на плахе.
Скоро меня перерубят
Взорвут
Зарежут
Погубят
Боюсь людей, правящих нами,
Страшусь живущих рядом.
До мозга костей пропитан
Ужаса трупным ядом…

И только совесть, безрассудная, бессонная совесть человека отважно превозмогает страх, повинуясь только своему внутреннему закону — закону всечеловеческого братства и сострадания. Она роднит безвестную украинскую колхозницу и знаменитого кенигсбергского философа-затворника.

Она великодушна, потому что не требует благодарности: ведь даже не помнит Александра Васильевна Толкачева, сколько в ее хате находилось в те осенние дни 44-го года раненых, которых она со своей матерью выхаживала, перевязывала, кормила, спасала от смерти. Помнит, что не все выжили.

Был там и младший лейтенант, командир пулеметного взвода с осколочным ранением челюсти. Он даже стонать не мог от боли, только захлебывался булькающей кровью. После того как его умыли и перевязали, он полумыча, жестами попросил у восемнадцатилетней сельской девушки бумагу и химический карандаш, с трудом нацарапал свое имя и фамилию: Вадим Сидур.

Две недели она боролась за его жизнь и отстояла его у смерти.

Эти две недели, как и последующие долгие годы мучительных челюстно-лицевых операций, войдут в состав и ткань его скульптур, рисунков, в роман «Памятник современному состоянию», в грандиозную метафизику «гроб-арта».

Больше их жизненные судьбы никогда не пересекались. После долгого мыкания в госпиталях Сидур поступает в художественное училище и, благодарный судьбе за то, что «уцелел в мясорубке», в ускоренном темпе, словно «курс молодого бойца перед фронтом», постигает азы мировой и отечественной пластической культуры. Затем начинает творить сам.

В конце 60-х годов в подвале его московской мастерской появляются удивительные работы: «Памятник погибшим от насилия», «Треблинка», «Раненый», «Памятник погибшим от бомб», «Памятник погибшим от любви». Большинство этих скульптур будет вскоре установлено в Германии: главными почитателями и ценителями художника станут люди, с которыми он воевал на фронте.

А там, в Германии, в те же примерно годы приходит слава к собрату Сидура по искусству, неведомому и незнакомому ему скульптору Йозефу Бойсу. Во время Второй мировой войны он служил в Люфтваффе. Его самолет был сбит над Крымом, и раненого, обгоревшего летчика спасли крымские татары, запеленав его на несколько недель в войлочное одеяло, пропитанное бараньим жиром. Миру неизвестно имя милосердной татарки, спасшей Бойса и умершей где-то на поселении в Казахстане.

После русского плена, где Бойс находился около двух лет, он возвращается в Германию, становится известным художником, а в 70-х годах создает серию удивительных пластических объектов из… войлока.

Сидур же продолжает работать с камнем и металлом вплоть до третьего инфаркта в 60 лет. Он умирает в 1986 году, 26 июня, накануне дня своего рождения. Человечеству он оставляет скульптуры, акварели, исполненную тонкой и одухотворенной эротики графику, роман и книгу стихотворений, выразительных и кратких, как античные эпиграммы.

Даже перед смертью не отпускала его война и продолжала мучить мысль о смертоносной устремленности человечества к самоуничтожению.

Умрут все
Никто не воскреснет
Только лето вернется
Если войны не будет

…Спасительнице же Вадима Сидура выпала обычная нелегкая крестьянская жизнь. Тяжкий труд на железной дороге и в колхозе. Вечная тревога за близких. Маму. Мужа, солдата той беспощадной войны, отведавшего и кровь фронта, и ужас и унижение плена.

…Отступая в 1944 году из Кривого Рога, немцы своих пленных или расстреливали, или бросали умирать от голода.

— Донечко, ну чого ж ото ти цього доходягу підібрала, чи ти не бачиш, що в нього живіт репається?

— Нічого, мамо, може, він відійде, давайте йому молока дамо, він же жива істота, а усім живим жити хочеться…

— То й правда, доню, то й правда.

Этой единственной правде Александра Васильевна Толкачева верна и сейчас, когда кормит пшеном своих кур, наливает в блюдечко молоко котятам, читает Евангелие, вспоминает недавно умершего от рака своего многострадального мужа.

У нее в хате нет репродукций работ спасенного ею великого скульптора. Да это и естественно. Она не могла бы существовать рядом с угрожающе прекрасным в своем трагическом уродстве мире его работ, порожденных сверхреалистической жестокостью ХХ столетия.

В ее хате — только иконка с лампадкой в углу да Сикстинская Мадонна из «Огонька» над печью несет свое дитя навстречу грядущим мукам…

Село Латовка стоит на земле бросовой: ближние шахты и горно-обогатительный комбинат вычерпали богатый чернозем, и земля под ногами у людей буквально проваливается, а воду завозят из города, потому что местную пить невозможно из-за высокого содержания соли и тяжелых металлов. Многие жители уже уезжают отсюда, бросают свои дома.

Но она живет здесь, и будет жить всегда.

И когда небо свернется в свиток, и после того, как земля и звезды сгорят, она будет жить здесь, спасать все, что еще можно спасти в нашем мире. И кормить своих кур.

А Сидур — по-еврейски, кстати, молитвенник.

// http://cn.com.ua/N315/culture/destiny/destiny.html

 

 

Биография

Сидур Вадим Абрамович
(1924-1986)

Вадим Абрамович Сидур родился 28 июня 1924 г. в Екатеринославе (с 1926 г. - Днепропетровск). Умер 26 июня 1986 г. в Москве. Участник и инвалид Великой Отечественной войны. В 1945 г. поступил в МВХПУ (Московское высшее художественно-промышленное училище, б.Строгановское, факультет монументальной скульптуры), которое закончил в 1953 г. Учителя - Г.И. Мотовилов и С.Л. Рабинович. Член МОСХ СССР (с 1957 г.). С 1988 г. в Москве существует Государственный Музей Вадима Сидура (с 1995 г. - Московский государственный музей Вадима Сидура).
Работал в скульптуре, живописи, графике, литературе (поэзия и проза), кинематографии. Для раннего периода творчества (нач.-середина 50-х гг.) наиболее характерна выполненная в реалистической манере керамическая жанровая скульптура. Отдельно стоят выполненные в камне "Головы слепых", "Портрет скульптора Эрнста Неизвестного" и др. В конце 50-х гг., появляются "Самовоспроизводящаяся машина", цикл "Джаз", "Семья горшков" и др.
Размышления о судьбах человечества приводит В.Сидура к созданию собственной философии, одно из центральных мест в которой занимает художник - пророк, предупреждающий людей о возможных грядущих глобальных катастрофах. Одним из наиболее ярких воплощений этой философии в скульптуре стала серия "Гроб-Арт", которую В.Сидур считал началом нового направления в искусстве. Ей предшествовала созданная в то же время серия "Железные пророки".С ними перекликаются некоторые графические серии того же периода, в частности, "Мутации", "Олимпийские игры", "101" (первоначальное название - "101 гравюра на вечные темы"). В 1974 г. В.Сидур начинает работу над большим художественно-философским произведением "Памятник современному состоянию" (первая часть опубликована в журнале "Знамя"), жанр которого он сам определил как "миф".

В том же году подпольно снимает художественно-документальный фильм под тем же названием. В 70-80-е гг. он продолжает работу над ранее начатыми скульптурными сериями "Мужчина и женщина", "Материнство", создает новые серии "Неосалон", "Мой гарем", "Женское начало". С ними перекликаются очень нежные и эротичные графические и живописные работы из серий "Мужчина и женщина", "Сусанна и старцы", композиция "Райская жизнь в коридоре" и др. В 80-е гг., незадолго до смерти, В.Сидур создает несколько поэтических циклов, объединенных в сборник "Самая счастливая осень".
С конца 60-х гг. начинают появляться первые публикации о творчестве В.Сидура на Западе. Многочисленные персональные выставки, установленные скульптуры, публикации в средствах массовой информации приносят В.Сидуру прижизненную мировую известность. С началом перестройки, к нему пришла известность и на родине: Создан Музей Вадима Сидура, творческое наследие художника публично признано "национальным достоянием России".

 

 

СТИХИ

МАМИНА ШКОЛА

Телевизионная передача
Врач демонстрировал
Чудеса воскрешения
Младенцев
Искусственным дыханием
И массажем сердца
Но ребенок-кукла
Осталась мертвой
Как все
Убитые ранее
Дети Европы
Похороненные
У меня
В Подвале

    Я раздавлен
Непомерной тяжестью ответственности
Никем на меня не возложенной
Ничего не могу предложить
человечеству
Для спасения
Остается застыть
Превратиться в бронзовую скульптуру
И стать навсегда
Безмолвным
Взывающим

    Солнце встает на Востоке
На Западе солнце заходит
Теплый ветер Европы
В Алабине нас согревает

    Дмитрий Абрамыч
Вы уже шапку надели
Говорит сосед
Валентин Петрович
И я хорошую шапку имею
Но от вас не скрою
Носить боюсь
Оторвут с головою

    Пасмурная погода
Солнце исчезло с неба
Но солнечным светом сияет
Золотая деревьев одежда
Скоро листву они сбросят
Мороза не побоятся
Золотом землю прикроют
Предстанут пред нами нагими

 

    Золото слоем
Землю покрыло
Золото сапогами топчем
Золото гребем лопатой
Золотые сооружаем горы

    Непорочно наше богатство
Другая пора настала
Земля покрылась серебром
А золото пропало

    Яблоням холодно голым
Стоят на ветру нагие
Предвестницы новой скульптуры
Чудеснее девушек голых

    Теперь мы обедаем в доме
И лежит у меня на кровати
Старая серая шапка
Но если получше вглядеться
Это совсем и не шапка
Спит у меня на постели
Старая серая кошка

    Над Алабином Небо
Фиолетовым брюхом
О рыжую землю трется
Языками туч
Тело Земли лижет
Желание в ней пробуждает
Похоть Неба
Огромна как Небо
Соитие длиться веками
Содрогаются оба тела
Исступленно друг к другу стремятся
Когда оргазм наступает
Небо изливает семя свое на Землю
Вода -- сперма Неба
Думаю я
Быть желая
Небом и Землею
Одновременно

    Дождь прошел
Деревья бриллианты надели
Прямо на голое тело
Глаз отвести невозможно

    Неожиданно острый
Укол любви
Испытал
Выглянув в окно утром
Увидел свою собственную жену
Шагающую от калитки к дому
В платке цветастом
На голове носастой
В телогрейке черной
Похожую на дятла
В руках
Белого молока банка

 

Самая счастливая осень

    Скрылись из Москвы
Канули в воду
Спрятались в Алабино
Выбрали свободу

    Алабино -- мама
Алабино -- папа
Алабино -- дом неказистый
Алабино -- дуб многолистый
Алабино -- диких трав чаща
Алабино -- дворика нашего чаша
Алабино -- счастье земное воочью
Алабино -- крик алкоголика ночью
Алабино -- наша любимая кошка
Алабино -- Юля
Солнце в окошке

    Мы невежественны и ленивы
Жнем но не сеем
Растений названий не знаем
Только восклицать умеем
О Боже как тут красиво

    Завтрак обед и ужин
Чаепитие на полянке
В окружении старых елей
Застывших в зеленых ливреях
На плечи наших лакеев
Садятся райские птицы
Дятлы сороки синицы
Их музыка не пугает
К Баху они привыкли
И нас они не бояться
Угощаются с наших тарелок

    Влюбленности воспоминание
Лета солнечного картинка
Ромашка Зарема
Маленькая осетинка
Глаза голубые
На носу веснушки
На пальчиках заусенцы
Сбитые коленки
Дачница Зарема
В трусиках и майке
Закричала -- "Дядя Дима!"
Пробежала мимо

    Слабеет тело
Меркнет разум
Голова понять не может
Неугасимости вожделения
Что с детства
Меня томило

    Алабинское лето
Зеленью искушенье
Зелен лес
Зелены сада деревья
Зелены нежные травы
Зелена злая крапива
Сквозь зелень
Зеленых листьев
Яблок зеленых
Зелень

    Что такое
Зеленью искушенье
Я этого не понимаю
Сказала Юля

    Многим нас жизнь искушает
Женщинами
Вином
Деньгами
Меня на старости лет
Зелени цвет ласкает
Голову опьяняет
Покоем платит

    Теперь понимаю
Сказала Юля

    Алабино
Лес погибающий в муках
Островок обреченный
Между шоссе и железной дорогой
Где стальные твари
Рвут живое тело деревьев
Терзают землю
Жизнь убивают

    Принял меры
Все выпил лекарства
Необходимые мне теперь
При любом напряжении
Физическом
Духовном
Любовном
Лестницу поставил
Полез на крышу
Покрасил ендову

    Это что за зверь
Не знаю такого слова
Сказал мне сын Миша

    Самое главное место
Соединение двух крыш одного дома
Прохудиться ендова
Тогда беда
Объяснил отец

    Плюнул бы ты на нее папа
Лучше бы полежал
Фантастику почитал
Посоветовал отцу сын огромный
Глядя на меня
Со своей высокой толстоты аспиранта
Сквозь красивые очки

    "Женское начала" начало
Поленница дров в сарае
Печь не топлю дровами
В каждом полене вижу
Будущую скульптуру

    На прогулке
Встретил пожилую собаку
Она играла
Щепку
Подбрасывала и ловила
Вела себя неподобающе
Это было неприглядное зрелище
Наверное и я
Отец Гроб-Арта
Выгляжу так же странно
Когда играю в бадминтон
С Юлей

    Тяжкий труд
Головы "Пророков"
Из бревен березовых
Извлекаю
Радостное искусства бремя
Мой алабинский отдых
Летнее время

    Абрамыч
Ты старик какой
Все гуляешь с клюкой
Я тебя старее
Клюки не имею
Каждый раз меня встречая
Говорит Сухоруков Ванюшка
Всегда веселый и пьяный
Это он летом
Огурцы продает
Юле

    Часто соседи
Зовут меня Абрам Яковлевич
Имени моего запомнить не могут
Но отца имени не забывают
Юлю
Называют иногда Зинаида Ивановна
Так мою маму звали
Говорят про моих стариков
Хорошие люди были
Мы даже у них учились

    Папа и мама
Двух старых берез тени
Тихо появляются рано утром
Целый день передвигаются терпеливо
Пока не заглянут в мое окно
Потом они исчезают
И наступают сумерки

    Давно стемнело
С улицы вопль раздается
АНДРОПОВСКИЕ ЖИЗНЕННЫЕ ВОПРОСЫ
СТАЛИНСКИЕ ПОРЯДКИ
ВСЕХ ПОСАЖАЕТ
СТРАНУ СОВЕТОВ ПРОДАСТ ЗА ГРАНИЦУ
Домой возвращается плотник Мишка
Такой у него бред пьяный
Останавливается у каждой калитки
Всех обличает
Поджечь грозится
Моя мама его называла
Мишель Дебре

    Каждый алабинский вечер
Наша кухня полна уюта
Юля ставит на джинсы заплатки
А я слагаю про это сагу

    Время уже за полночь
Электричество мигает
Юля -- ночная птица
Вторую жизнь начинает
На кровать по-турецки садится
На плечах шерстяная фуфайка
Новый роман сочиняет
"Двое на черной лужайке"

 

    Всю ночь мне снилось
Самое важное
Единственное
Объясняющее
Зачем жил
Почему родился
Я наслаждался
Ясностью и простотой
Истины
Проснулся
Ничего не мог вспомнить
Понял
Больше никогда не узнаю
Смысла
Прожитой мною жизни

    Еду на велосипеде
Сквозь лес
По шоссе из бетона
Глядеть надо в оба
Не задавить кого бы
То паук
Маленькое тело длинные ноги
Путь мне пересекает
То сонная осенняя муха
Ползет еле-еле
Правила движения нарушая

    Павел Ольховников
Пьяный
Мочился
На голую
Ей отвратительно было
В страхе столбом стояла
От брезгливости умирала
Молча позор терпела
Яблоня
Топора
Боялась

    Во саду ли в огороде
Ехала милиция
Задирайте девки юбки
Будет репетиция

    В год дымной мглы
Наш алабинский дом
Был ограблен
Много вещей пропало
Нас потрясло
Похищение риварочи
Без прибора
С итальянским именем
Самочувствие ухудшалось
Давление крови повысилось
Сосуды мозга разбухли
Череп изнутри распирало
Жизнь была невозможна

    Вора обнаружили скоро
Им оказался
Наш сосед
Юноша
Лешка Брусов
Зачем ты наш дом обчистил
Спросил я соседа
Вы долго не приезжали
Думали вы все перемерли
Вот мы вещи ваши и сперли

    Теперь Лешка отец семейства
Женился дважды
Выпивает
С кем этого не бывает
Сегодня у Брусова день рождения
Нам его гостей видно и слышно
Оголились деревья
Листва нас не разделяет
Гости поют и пляшут
Веселятся на высокой ноте

    Что ж вы девки не поете
Я старуха все пою
Что ж вы девки не даете
Я старуха всем даю

    В алабинском сельпо
Нашем поселковом универсаме
Осенью ос полосатых засилье
Продавщицы право сильного уважают
Насекомых не трогают
И осы продавщиц не кусают
Чувствуют себя на равных
По прилавку снуют деловито

    Много на моей памяти продавщиц
сменилось
Я пятерых помню
Все пьющие были
Всех звали Тамары
К нынешней Тамаре через день хожу
за хлебом
Тамара деликатно Юлю обо мне спрашивает
Кем вам этот мужчина бородатый
Мужем или отцом приходится
Не говорит про меня старый
Юлю обидеть не хочет
Четверть века мы этот вопрос слышим
Было время Юлиным дедом меня считали

Фильтры воды «Эковод»
Ты неправильно написал
Сказала Юля
Про магазин я лучше знаю
Это мухи снуют по прилавку
А осы пожирают продукты

    Листьев нет на деревьях
Стало доступно взору
То чего не было видно
Крыши чужие
Соседей заборы

    Желтый берет с помпоном
Красная куртка
Зеленая юбка
Длинная девочка в очках собирает букет
из кленовых листьев
Сама на осенний листок похожа
Очки на лице сверкают
Каплями росы осенней

    Странны ее движенья
Заплетаются руки
Спотыкаются ноги
Лицо дебилки в блаженной улыбке

    Радуется неразумная дева
Листу с кленового древа
А мне чудится Ева

    К девочке этой длинной
Чувствую я влеченье
Чую души ее притяженье
Испытываю к ней нежность

    Дебилки восторг разделяя
Воображаю себя
Ее отцом
Братом
И даже Адамом

    Душ наших родство несомненно
Кленовый лист с земли подымаю
Неразумную одарить собираюсь
Но смущения одолеть не умею

    Лист опавший
Райского яблока не заменит
Так думаю я безумный
Но никто этого не узнает
Просто идет старик седой бородатый
В руке авоська с хлебом

    В нашем дворе
Растут у забора
Две молодые елки
Каждый год
Осенью
Алабино покидая
За красавиц наших страшимся
Много тут всяких ходит
Каждый зарезать
Может

    Празднуя
Христа
Рожденье
Верующие
Христиане
Добрые
Прихожане
Жертву
Приносят
Миллионам
Невинных
Младенцев
Горло
Режут
Маленьких
Покойников
Обряжают
Вокруг
Зарезанных
Пляшут
Счастья
Друг
Другу
Желают
А
После
Торжества
Христова
Трупы
Убитых
Ёлок
Долго
Гниют
На
Помойках

    О если бы души вещей могли рассказать
О том что помнят и знают...
Написала в начале века одна гимназистка
Ставшая потом моей мамой
Я слушал рассказы отца и матери
Недостаточно внимательно
Иногда неохотно
Испытывая порой внутреннее сопротивление
Теперь страдаю
Мучительно сознание
Непоправимости
Безвозвратности
Некого спросить
Узнать
Уточнить
Забыты имена
Перепутаны события
Ничего не исправить
Все кончено

Знакомства. Новые.            

 

    Осень в Алабине -- пора костров
Ритуал сожжения золотых листьев
Уничтожения огнем умерших растений
Старых досок
Мятых картонных коробок
Все что может превратиться в пепел
Домашний крематорий
Осень в Алабине -- время выбрасывания в лес
Отслуживших летом
И теперь ненужных людям вещей
Стекла осколки
Бутылки
Консервные банки
Детские игрушки
Старая обувь
Части велосипедов
Детали мотоциклов
Холодильники
Газовые плиты
И прочее
И прочее
И прочее
Образуют стихийные свалки
Обширные и богатые
Гуляя по лесу не могу миновать ни одной
Именно здесь
Я нашел множество предметов
Выразивших потом
Мое отношение к миру
Головы ЖЕЛЕЗНЫХ ПРОРОКОВ
Все составляющие
ГРОБ-МУЖЧИНУ
ГРОБ-ЖЕНЩИНУ
ГРОБ-ДЕВУШКУ
ГРОБ-РЕБЁНКА
Я сделал великое дело
Очистил лес
И создал
ГРОБ-АРТ

    Мертвые куклы
Выброшенные на помойки
Расплющенные
Растерзанные
Расчлененные
С выколотыми глазами
Распоротыми животами
Снова убитые
Дети Европы

    Старые ржавые железные лопаты
Собранные мной на свалках мусора
Напоминают большие осенние листья
Похожие на человеческие лица
Несчастные в своей ненужности

  • 06
  • 09
  • 10
  • 11
  • 01
  • 02
  • 03
  • 04
  • 05
  • 15
  • 07
  • 08
  • 12
  • 14
  • 15
  • 01
  • avtoportret khudozhnika
  • chi daleko do afriki
  • kholodniy dush istorii
  • mariya bashkirtseva
  • petro yatsik
  • poet iz pekla
  • prigodi kozaka mikoli
  • privatna sprava
  • ukrainski metsenati
  • 25poetiv

Хто зараз на сайті

На сайті 160 гостей та відсутні користувачі

Відкритий лист